<< Главная страница

Цао Чжи. Стихотворения





Человек в поэзии Цао Чжи

В китайском народе уже много веков существует легенда о суровом императоре и о младшем брате его, поэте Цао Чжи. Однажды император приказал поэту пройти семь шагов и за это время сложить стихи. Ослушание грозило тяжкой карой. Но Цао Чжи удалось выполнить приказ, и он прочел "Стихи за семь шагов":

Варят бобы, -
Стебли горят под котлом.

Плачут бобы:
"Связаны все мы родством!

Корень один!
Можно ли мучить родню?

Не торопитесь
Нас предавать огню!"

С тех пор выражение "варить бобы, жечь стебли" вошло в обиход и стало синонимом вражды между братьями.
Это легенда, но звучит она правдоподобно и подтверждается действительными фактами жизни поэта.
Родился Цао Чжи (Цао Цзы-цзянь) в 192 году. Он был четвертым сыном полководца Цао Цао и младшим братом Цао Пи, будущего императора Вэнь-ди, о котором говорится в приведенной нами легенде.
Поэт жил в суровую пору гибели некогда могущественной Ханьской империи (206 г. до н. э. - 220 г. н. э.). Государство, просуществовавшее более четырехсот лет, рухнуло под ударами крестьянских восстаний. Самое крупное из них вошло в историю под названием восстания "желтых повязок" (184 г.).
Между отдельными "сильными домами" распавшегося государства началась междоусобная борьба за власть. Последующие четыреста лет, вплоть до объединения Китая первым императором династии Тан (618 г.), огромные просторы страны были ареной кровопролитных войн, непрестанно подрывавших экономику страны.
В начале третьего века в Китае образовались три независимых царства: Вэй во главе с Цао Цао и царства Шу и У, императорами которых впоследствии стали Лю Бэй и Сунь Цюань.
Три эти царства постоянно друг с другом воевали, и Цао Чжи был очевидцем этой борьбы; в юности он даже сопровождал отца в одном из его походов.
Тяготы военных поборов безжалостно обрушивались на плечи народа. Крестьяне, разоренные землевладельцами, оставляли родные места, превращались в бездомных бродяг. Нашествия холеры, чумы, оспы косили людей.
Крайней остроты достигли классовые противоречия и противоречия внутри самой правящей верхушки, для защиты и упрочения своей власти умело использовавшей конфуцианство. Однако в описываемое время конфуцианство было не единственным учением, которому следовали и поклонялись. Все большее распространение получал даосизм - религиозная система, оформившаяся из древнего философского учения, - особенно фантастические его элементы. К первому веку относится проникновение в Китай буддизма с его проповедью избавления от страданий, отрешения от соблазнов, достижения нирваны. Конфуцианство и даосизм мирно сосуществовали, и это справедливо и в отношении общества в целом, и в отношении каждого отдельного человека. С буддизмом дело обстояло иначе, но в век Цао Чжи буддизм еще не приобрел значительного влияния, - это произошло позднее.
Непрерывные войны, бедственное положение народа, духовное своеобразие эпохи, естественно, нашли свое отражение в литературе, известной в истории под названием "цзяньаньской", по девизу Цзяньань (196-219), обозначившему годы правления последнего ханьского императора.
До нас дошло около трехсот произведений цзяньаньских поэтов, и прежде всего поэтов из дома Цао (Цао Цао, Цао Пи, Цао Чжи), а также "Семи цзяньанъских мужей" - Ван Цаня, Кун Юна, Чэнь Линя и других.
Эпоха Цзяньань была временем, когда звучали голоса, ратовавшие за объединение страны, за ее экономическое развитие. Цзяньаньские поэты, люди передовых взглядов, в своем творчестве отразили эту характерную особенность эпохи. Они создавали правдивые стихи о тяготах походов, о войнах, о скитаниях беженцев и сирот.
Следуя традициям ханьских народных песен юэфу, цзяньаньская литература достигла большого совершенства в пятисложной форме стиха. Ее появление было выдающимся событием в истории китайской поэзии. Песни "Шицзина", где царствует четырехсложный стих, являются творением народного гения, но со временем четырехсложный стих превратился в путы, связывавшие развитие поэзии. Казалось бы, что произошло? В стихотворной строке вместо четырех слов-иероглифов стало пять. Пятое слово-иероглиф придало стиху большую гибкость, выразительность, значительно увеличило его лексические и стилистические возможности, позволило языку поэзии приблизиться к разговорной речи.
Первое место среди цзяньаньских поэтов принадлежит Цао Чжи.
С детства Цао Чжи полюбил поэзию. В десять лет он знал наизусть множество стихов и писал сам. Цао Цао гордился умным, находчивым сыном и намеревался передать ему престол, хотя права наследования были у старшего из сыновей - Цао Пи.
В 220 году Цао Цао неожиданно умер, и на престоле оказался Цао Пи. Став императором, старший брат яростно обрушился на поэта. Он мстил ему за то, что едва не лишился престола и за его поэтический талант, которому всегда завидовал. Цао Пи казнил близких друзей Цао Чжи, а его самого "в знак милости" отправил из столицы в отдаленный удел, что, по существу, явилось ссылкой. Поэта намеренно не оставляли подолгу на одном месте, он вынужден был постоянно скитаться, ибо новые назначения следовали одно за другим.
Смерть царствующего брата не принесла ожидаемого облегчения. Жесток был гнет Цао Пи, но подозрительность племянника Цао Жуя (императора Мин-ди) была не менее тягостной.
Одиннадцать лет после смерти отца Цао Чжи провел в пути, совершая многотрудные переходы то в столицу за назначением, то к новому месту службы. Исторические хроники, а также свидетельства самого поэта рисуют мрачную картину невзгод и лишений, которые претерпел он в годы своих печальных странствий. Но больше всего поэт страдал от вечного одиночества и неудовлетворенности жизнью. Он много раз просил личной аудиенции у брата, а затем у племянника, намереваясь изложить им свои планы объединения Китая и убедить вернуть его в столицу. Но все попытки поэта принести пользу стране и трону решительно отвергались.
В 232 году он получает последнее назначение - правителем в Чэнь, где его и настигла смерть. Умер он в возрасте сорока лет.
О чем же писал древнекитайский поэт, кто были его герои, и почему именно они, а не другие, и как он изобразил их в своих произведениях?
В центре внимания Цао Чжи всегда был человек - человек не абстрактный, а являющийся членом того феодального общества, в котором поэт жил, с точной иерархической определенностью и избирательностью. Отсюда - достаточно узкий круг описываемых Цао Чжи персонажей, а также утверждение поэтом вполне определенных идеалов, присущих представителям этой иерархической лестницы.
В стихотворениях Цао Чжи описаны беззаботная юность поэта, пирушки с друзьями, состязание в искусстве стрельбы из лука, петушиные бои, пышный выезд двора на охоту, демонстрирующий могущество и великолепие Сына Неба. Из стихов поэта мы узнаем подробности аудиенции у императора, церемониал отъезда удельных князей из столицы. В стихах повествуется о мужестве и отваге юношей, верных подданных императора, готовых на смертный бой с врагами династии. Часты в стихах образы женщин и "бедных ученых", не понятых людьми и отвергнутых ими; большие циклы посвящены особе императора, а также изображению небожителей-"сяней". Иногда повествование ведется от третьего лица, но и в этом случае поэт дает героям и событиям свою оценку.
Однако же преобладают в творчестве Цао Чжи произведения, главным героем которых является сам поэт, ведущий повествование от первого лица. Таковы строки: "Я благородных дум не в силах скрыть", "Я взошел на гору Бэйман", "Я печалюсь о душе далекой", "Вдруг вспоминаю того, кому очень плохо", "Долгие ливни - на них я взираю с болью", "Тоска по Лояну терзает жестоко", "Совершить желаю подвиг", "На краю облаков небожителей вижу" и многие другие.
В образе поэта сконцентрированы характерные черты человека его времени, потому что, говоря о себе, Цао Чжи говорил о своем современнике - феодале, отмечая в нем не только те черты, которые были ему присущи, но и те идеальные черты, которые Цао Чжи хотелось бы видеть и в нем, и в самом себе. "Это не идеализация человека, это идеализация общественного положения - той ступени в иерархии феодального общества, на которой он стоит" {Лихачев Д. С. Человек в литературе Древней Руси. М. Л., Изд-во АН СССР, 1958, с. 28.}, - пишет академик Д. С. Лихачев применительно к изображению человека в литературе Древней Руси, и этот вывод ученого, на наш взгляд, многое проясняет в методе создания образа человека в древнекитайской поэзии.
Однако в своих произведениях Цао Чжи постоянно выходил за четко очерченные границы своего класса и его идеологии и обращал свой взор на народ, проникаясь его чаяниями и горестями, в чем проявились неповторимые черты Цао Чжи, передового для своего времени мыслителя, художника и человека.
Для того чтобы понять избирательность при выборе персонажей произведений Цао Чжи, побудительные причины действий и поступков героев, их мечты и мысли, следует обратиться к той идеологической основе, которая определяла социальный, политический и нравственный облик общества, то есть к конфуцианству. При этом следует заметить, что господство философии конфуцианства в течение многих и многих веков над умами китайцев объясняется вовсе не ее абсолютной непогрешимостью и разумностью, а тем, что это учение, по словам одного из первых китайских марксистов, Ли Да-чжао, было продуктом определенной организации общества и соответствовало ей. Вот почему, когда передовые силы Китая начали бескомпромиссную борьбу против феодализма и его идеологии - конфуцианства, Ли Да-чжао, не отрицая огромного значения конфуцианства для Китая на определенном этапе развития страны, мог в 1917 году сказать: "Я посягаю не на Конфуция, а на самую суть деспотизма, на его душу" {Ли Да-чжао. Избранные статьи и речи. М., "Наука" 1965, с. 55.}. Ли Да-чжао называл Конфуция "мудрым гением своей эпохи" и одновременно "высохшим трупом тысячелетней давности", так как "конфуцианская мораль не соответствовала сегодняшнему общественному бытию" {Там же, с. 49, 54-56.}.
Во времена же Цао Чжи конфуцианство царило над умами и сердцами людей. Но и тогда наиболее беспокойным и прозорливым, тем, кто принадлежал к сильным мира сего, не говоря уже о простых крестьянах, в существующем порядке вещей не все казалось разумным. К таким людям принадлежал Цао Чжи, хотя он и был ревностным последователем конфуцианства. Конфуцию и его учению посвящены многие строки стихотворений поэта. В них встречаются и изложение принципов конфуцианства, и выражение глубокого почтения перед мудростью учителя, мысли которого близки Цао Чжи.
Идея Конфуция о "выправлении имен" (пусть отец будет отцом, сын - сыном, государь - государем, подданный - подданным: каждому на веки веков уготовано его место в системе общественных связей) была понятна Цао Чжи, и он считал ее незыблемой.
Особенно близкими Цао Чжи были идеи Конфуция о "совершенном человеке", обладающем высочайшими достоинствами, - гуманностью, которая вмещала в себя понятия сдержанности, скромности, справедливости и доброты, и чувством долга по отношению к государю, отцу, близкому человеку. В письме к другу Цао Чжи писал: "Я стремлюсь все помыслы мои отдавать высокой империи, оказывать милость простому народу, совершать памятные дела, иметь заслуги, достойные быть увековеченными на металле и камне".
Поэзия Цао Чжи воспевает идеальный образ "совершенного человека", отличающегося благородством мыслей и дел, широтой устремлений, прямодушием и нравственной чистотой; мужей высоких порывов противопоставляет он ничтожным "червям земным", мелким людишкам, корыстолюбивым и алчным придворным, всеми средствами добивающимся власти и богатства. Но это не посягательство на самое систему, а всего лишь констатация несоответствия идеала (в духе конфуцианства) той реальности, современником которой он был.
Под кистью поэта рождались строки-афоризмы, имеющие непреходящее значение, и рождались они потому, что Цао Чжи, как и другие поэты-классики, не затрагивая основ конфуцианства, видел дальше конфуцианцев-начетчиков: "Совершенный человек постигает великий принцип, но не желает становиться вульгарным ученым", - утверждал Цао Чжи.
Идеал совершенного человека мы находим в следующих строках из стихов "На мотив "Желаю отправиться к Южным горам"":

Награждать за добро,
Сострадать не внимающим долгу -

Так мудрейший из мудрых
Поступал в стародавние дни;

Все, кто сердцем добры,
Будут здравствовать долго-предолго,

Потому что о людях
Неустанно пекутся они!

Стихотворение "О бренности" - манифест конфуцианца и одновременно свидетельство нескованности Цао Чжи конфуцианскими догмами, его широты, проявлявшейся в обращении поэта к важным сторонам человеческого бытия (особенно к любви во всех ее многообразных проявлениях), чуждым рационалистической этике конфуцианства.

Земноводные и рыбы
Чтут священного дракона,

Звери чтут единорога -
Он владыка всех зверей.

Если рыбы понимают
Добродетель и законы,

То куда проникнут мысли
Образованных мужей?

Стихотворения Цао Чжи и повествуют о том, "куда проникают" его мысли, и нам, читателям, остается лишь последовать за быстрой кистью поэта.
"Образованные мужи" занимают почетное место в художественном мире Цао Чжи. Они были не только неотделимы от идеала "совершенного человека", но сами являли собой пример идеальных нравственных качеств. Образ ученого, прошедший через китайскую прозу и поэзию, претерпевший самые разительные метаморфозы вплоть до превращения в прямого антагониста "совершенному человеку", подобно некоторым героям "Неофициальной истории конфуцианцев", ученых-чиновников, взяточников и казнокрадов, - этот образ вышел из культа древних конфуцианских книг, культа образования и грамотности, культа ученого-чиновника. В век Цао Чжи ученый рисовался средоточием и вместилищем разнообразных знаний и высоких добродетелей.
В эпоху Хань конфуцианские книги стали играть в Китае роль учителей жизни; они были мерилом поступков, сводом морально-этических норм и правил, высшим и единственным авторитетом по части церемонии обрядов. Как писал академик В. М. Алексеев, "для конфуцианства был характерен принцип "вэнь хуа", или "переработка человека на основе мудрого древнего слова и просвещения"" {Алексеев В. М. В старом Китае. М., Изд-во восточной литературы, 1958, с. 129.}.
Естественно, что те, кто овладевал всей этой чрезвычайно сложной премудростью, написанной на языке, доступном лишь образованным людям, окружались вниманием и почетом. Получение чиновничьей должности, от самой незначительной до самой высокой, было связано со сдачей государственных экзаменов, на которых знание канонов было решающим для получения ученой степени. Естественно также, что овладевшие конфуцианской премудростью следовали ей в своих поступках и помыслах, поэтому в литературе, у Цао Чжи в частности, мы находим совершенного ученого, носителя благородных качеств и черт: "А муж ученый в суть проник давно: ничто благодеянью не равно" или: "Пишет ученый вслед за отцом сочиненье, люди поменьше тоже не знают лени".
Впрочем, у Цао Чжи образ ученого-конфуцианца не статичен и не однозначен. Поэт видит и ученых-начетчиков, и бедных ученых, о которых с таким пиететом говорилось в старинных книгах, - ученых, оклеветанных и влачащих дни свои в скитаниях и нищете:

Он рукавом,
Потрепанным и длинным,

Прикрыл глаза,
Вздыхая, как во сне:

"Я был ученым
В Северной стране.

В Юэ и в У
Я стал простолюдином".

Не менее, чем образ ученого, образ женщины в поэзии Цао Чжи связан со всей системой феодальных отношений в Китае.
Женщина во взаимоотношениях с мужчиной была лишена всех прав. Она должна была блюсти "добродетель" и почитать "трех": дома подчиняться отцу, в замужестве - мужу, после смерти мужа - сыну. Она обязана была хранить верность мужу и после его смерти, не имея права выходить замуж вторично. Она была безгласна: муж мог выгнать ее из дому под любым предлогом, а таких только "официальных" предлогов или "преступлений" в старом домостроевском кодексе было "семь": бесплодие, беспутство и леность, неизлечимая болезнь, ревность, болтливость, склонность к воровству, дурное обращение с родителями мужа.
Поэты древности и средневековья не могли не видеть рабской судьбы женщины, ее духовного одиночества, скрашивавшегося единственным утешением - благосклонностью мужа. В лирике прославленных поэтов мы находим уважительные, благодарные строки о женщине, как бы вырывавшие ее из освященной веками атмосферы нравственного и морального плена; строки о счастливых встречах, о талантах женщины, об ее изогнутых, как серп луны, бровях и прическе-туче, о грациозности ее и красоте.
Цао Чжи писал о преданности жены своему супругу, уехавшему с войсками в далекий поход, о горе одинокой женщины, которую муж оставил. Особенность этих стихов - горькая обреченность, понимание невозможности что-либо изменить в предначертанной свыше судьбе, ибо так было всегда. Но самое ужасное для женщины - бесплодие: "Нет детей - отправится навек в дом отца преступная жена". Так было в жизни, и так писал об этом поэт.
Есть у Цао Чжи и образы героических женщин, но это скорее не образы, а носители идеи дочерней почтительности. Цао Чжи рассказывал о знаменитых женщинах древности, которые отомстили врагам своей семьи, доказав таким образом преданность отцу и предкам.
Следует подчеркнуть, что именно в стихах, посвященных женщине, особенно сказалось влияние фольклора, в частности, ханьских песен юэфу, созданных народом, меньше, чем авторские произведения, скованных конфуцианской идеологией, оставляющих простор для чувств и страстей человеческих. Народные песни принесли в стихи Цао Чжи любовную тему, отнюдь не соответствующую конфуцианскому пуризму; принесли ропот женщины, оскорбленной в своих чувствах, ибо, по конфуцианскому домострою, женщина при любых обстоятельствах должна была покорно следовать долгу жены-служанки, матери-служанки, невестки-служанки, вдовы-служанки, именно долгу, а не чувству - любви, если она возникала, ревности, если в доме появлялась вторая жена или наложница.
От народной песни идет и стихотворение "Красавица", где говорится о девушке, которая не может найти себе достойного жениха, что, конечно, мало походило на жизненные коллизии, а скорее рождено было мечтой народной: как правило, браки заключались между чужими людьми и превращались в сделку, где любви не было места. Народная поэзия говорила о свободном выборе в любви, и, прислушиваясь к ней, Цао Чжи создавал произведения, прославляющие духовную и физическую красоту женщины, ее готовность на самопожертвование во имя любимого человека.
Феодальная система семейно-брачных отношений, разумеется, ограничивала поэта в его изображении женщины, роль которой сводилась к роли жены, невестки, матери. Только и единственно в этой роли могли проявиться ее добродетели и ее доблесть (например, самоубийство в знак скорби по поводу кончины мужа). Но и здесь, как и во многих иных случаях, Цао Чжи отталкивается от жизни, от народной поэзии, которые вносили в его стихи особую достоверность и дух оппозиционности к замшелым догмам.
Цао Чжи было тесно в рамках ортодоксального конфуцианства, и он постоянно, как видим, за них выходил. Были и такие сферы творчества, которые требовали иной духовной пищи, иных подтверждений; были вопросы, на которые ответ конфуцианство дать не могло. Прежде всего и главным образом это были вопросы жизни и смерти, вопросы бытия, волновавшие поэтов во все времена.
Конфуций не говорил о потустороннем. Его волновали взаимоотношения живых, и до мельчайших подробностей разработанный обряд похорон с последующим трауром по усопшему был тем последним этапом среди множества иных, сопровождавших человека со дня появления его на свет, который был важен и существен для конфуцианства и где останавливалась его мысль. Культ предков не предполагал вторжения в мир духов, он был направлен на поддержание культа среди живых (траур, жертвы, содержание могил). Для конфуцианства определяющей была обрядовая сторона, а смерть считалась неизбежным концом всех людей, и за ней не было ничего.
Во многих стихах писал Цао Чжи "о бренности"; с тревогой, с болью и отчаяньем говорил он о быстротечности жизни, о смерти, не принимая ее и не соглашаясь с ней: "Металл или камень не ведают тлена, а я ведь не камень - скорблю неизменно", "Солнце и месяц - неумолим их бег, жизнь человека - словно в пути ночлег".
Поэт обращается к даосизму, особенно к фантастическим его образам; внимание Цао Чжи привлекают сказочные небожители, способные обессмертить бренное человеческое тело. Учение о бессмертии, достигаемом с помощью волшебных талисманов и эликсиров, было необходимо мятущемуся духу поэта. Цао Чжи создал большой цикл стихотворений о путешествии к небожителям. Содержание их, однако, не ограничено поисками эликсира, точно так же как и сами "поиски" не следует понимать столь прямолинейно. Идея продления жизни, а по сути дела, неосознанная жажда свободы, протест против всех и всяческих пут, сковывавших человека физически и нравственно, - вот причины, повлекшие поэта за грань обыденного, к небожителям.
Поэт утратил свободу в реальной жизни, но у него осталась свобода мысли и фантазии. Он поднимается в небо, прорезая облака, видит перед собой Млечный Путь и сверкающий золотом дворец Небесного императора. Одетый в платье из перьев птиц, он мчится на могучих драконах, погоняя плетью-молнией летящего единорога. О небожителях Цао Чжи пишет проникновенно и сдержанно. Они почти земные, только мудрее людей, ибо постигли истину и знают путь к бессмертию. Деталей их облика немного. Они предаются размышлениям, созерцанию, питаются утренней росой и яшмой, истолченной в порошок. Они молоды, всегда молоды.

Едут спокойно и важно
Куда-то на тиграх белых,

В руках у отроков юных
Линчжи - волшебные травы.

Но чаще поэт ограничивается констатацией чудесной встречи, не сообщая никаких подробностей: "Бессмертные в пути явились мне", "И вдруг незнакомцев встретил, сияли глаза их мудро, окрасил румянец лица, чистые и молодые". Гораздо больше деталей при описании красот пейзажа "священных мест". Много ссылок на мифологические образы, народные предания, легенды.
Но вот что интересно: совершая фантастические путешествия к небожителям и отдавая им дань уважения, Цао Чжи не верил до конца в их могущество, в их эликсир бессмертия:

Нельзя не терзаться,
Взирая на мир.

Поверишь в судьбу -
Вдруг настигнут страданья.

Я в мире бессмертных
Искал эликсир -

Святой Чи Сун-цзы
Не сдержал обещанья!

И уже с откровенной насмешкой писал после Цао Чжи о небожителях великий Тао Юань-мин, имея в виду и названного его предшественником Суна:

В человеческом мире
были Сун и Цяо бессмертны.
Если так, то сегодня
Сун и Цяо куда девались?
(Перевод Л. Эйдлина)

И вновь Цао Чжи остается с земными делами и земной болью, но и с мыслью о том, как достойно прожить жизнь, чтобы не уподобиться "птицам с их бесцельным существованием или жрущему в загоне скоту". Забывая, что он конфуцианец и даос, Цао Чжи пишет о человеке так просто и так прочувствованно, как до него еще не писал ни один поэт. Стихи о дружбе, быть может, самые прекрасные в лирике Цао Чжи, окрашены в грустные тона, в них слышится призыв к далекому другу, жалобы на тяготы существования, желание поведать родной душе о своей печали. Вместе с крестьянами радуется Цао Чжи дождю и веселому грому - верным признакам будущего урожая, вместе с ними он скорбит, когда хлеб, отсырев после долгих и страшных ливней, падает на землю и сгнивает на ней. С горечью пишет поэт о тех бедах, которые несет с собой война.
И все же, как изображает Цао Чжи человека?
Прежде всего через его поступки, деяния: подвиг на поле боя (или жажда подвига), смерть во имя императора и династии (или готовность принести себя в жертву). В стихах постоянна мысль о необходимости следовать путем гуманности и долга, быть справедливым и проницательным, чистым в помыслах своих и делах. Верность гуманности и долгу - самые высокие добродетели императора и его подданных.
В образах ученых и "золотой молодежи", женщин и самого поэта, героя большинства его стихотворений, - всюду в описаниях на передний план выдвигаются общеконфуцианские добродетели. Конфликт возникает тогда, когда этих добродетелей у человека не замечают или когда он лишается их.
Изображение небожителей сообразуется с даосскими представлениями о них, с рубрикацией их "возможностей".
Как правило, черты героев Цао Чжи шли не от самого человека и его черт, найденных и увиденных в жизни, а от заданного стереотипа. В поэзии Цао Чжи неизмеримо больше описаний одежды героев, их оружия, их жестов, их общих рассуждений о добродетелях, нежели описаний их голосов, лиц, глаз (кроме слез, текущих из глаз), душевного состояния. Однако же интуитивно и постоянно стереотип размывался (важнейший процесс!) силой поэтического таланта автора, своеобразием его видения мира. Поэт подмечал, и часто весьма тонко, "психологические состояния" своих героев, разрушая стереотип. Поступками героев и своими собственными поэт ограничивался далеко не всегда. В его стихах, повествующих о дружбе, разлуке, тоске ожидания, любви, мы обнаруживаем "психологические состояния", обоснованные довольно подробно и убедительно. Так намечался отрыв от стереотипа в изображении человека. Если воспользоваться мыслью Д. С. Лихачева, очевидно применимой к поэзии Цао Чжи, то можно сказать, что в стихах поэта "психологические состояния" как бы "освобождены" от характера, который в литературе появится много позднее.
Непрерывно расширялся круг героев, и в этом смысле Цао Чжи сделал заметный шаг вперед по сравнению со своими предшественниками. В стихах появились крестьяне; но это уже был не "Отец-рыбак" Цюй Юаня, олицетворяющий самого поэта и его идеи, а настоящий труженик-рыбак, и не любознательный князь, которого удивляло, как это он, государь, наслаждается одним и тем же ветром с "простым, совсем простым народом", в поэме Сун Юя "Ветер", но в какой-то мере и сам народ в горести своей и заботах. Приближение поэзии к действительности, к людям - серьезный шаг на пути к "очеловечиванию" поэзии. Поэты последующих эпох, и первый среди них Тао Юань-мин, еще теснее соприкоснутся с жизнью, и в их стихах утвердятся темы крестьянского труда, семьи, детей.
Поэзия Цао Чжи гуманна, взволнованна. В ней нетрудно заметить борьбу противоречивых чувств и мыслей: жажда деятельности сменялась грустным раздумьем, стремление к героическим подвигам - печальными вздохами. Взволнованность и печаль, жажда деятельности и невозможность утолить эту жажду - таков эмоциональный ключ поэзии Цао Чжи, самое ее существо, ее душа.
Цао Чжи верил в творческие силы литературы, в ее способность сделать человека лучше, в бессмертие ее творцов. В стихотворении "О бренности", как бы опровергая им же самим выдвинутый тезис, он писал:

Кисть моя - не больше цуня -
Расходилась вдохновенно,

Передать хочу потомкам
Строк изящных аромат.

Время сохранило строки древнекитайского поэта и донесло чудесный их аромат до наших дней {Текст предисловия Л. Е. Черкасского наряду с его переводами и примечаниями воспроизводится по изданию: Цао Чжи. Семь печатей / М., Худ. лит-ра, 1973. - Прим. сост.}.

Л. Черкасский


далее: ЦАО ЧЖИ В ПЕРЕВОДАХ Л. Е. ЧЕРКАССКОГО >>

Цао Чжи. Стихотворения
   ЦАО ЧЖИ В ПЕРЕВОДАХ Л. Е. ЧЕРКАССКОГО
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   X X X
   ЦАО ЧЖИ В ПЕРЕВОДАХ ДРУГИХ АВТОРОВ
   ПЕРЕВОДЫ А. Е. АДАЛИС
   ПЕРЕВОДЫ А.И. ГИТОВИЧА
   ПРИЛОЖЕНИЕ


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация